«Был городок предельно мал,
проспект был листьями застелен.
Какой-то Пушкин или Ленин
на фоне осени стоял..»
Борис Рыжий

«…Ужасных дум

Безмолвно полон, он скитался.

Его терзал какой-то сон».

А.С.Пушкин, Медный Всадник

Наступила ненастная осень. Осень плевалась (в) и нервничала (на) Женю. Женя жил в городе, который своим уставшим историческим телом упирался в реку. Река была ещё более нервной, чем осень. Осенью река превращалась в безумную неконтролируемую воду, несущую собой хаос. Хаоса Женя не любил. Любил он порядок, структуру и понятность. Понятность же, структура и порядок не любили Женю, и потому никогда не попадались ему на жизненном пути. Путь был сложный. Сложный настолько, что у Жени начинали сдавать нервы, и он сам превращался в осень – даже если была весна или зима, или было лето.

Женя выругался матом на моросящий дождь – СУКА – нет, в куртку шепотом – сука – и осторожно зашагал в сторону дома, мимо одного из памятников Ленину. Ленинов в городе было девять – в каждом районе свой, и один главный Ленин в центре, на площади. Площадь была разделена на владения – один кусок Ленина, другой Пушкина. Пушкин же в городе был один. «Один, как гость случайный, задумчивый, но не печальный». Печальный был Женя. Женя шёл, сдуваемый ветром, в сторону дома. Дом же никак не приближался. Приближалось только непонятное ощущение какой-то катастрофы. Катастрофа же заставляла себя ждать, как ждут затянувшейся зимой лето –

Так же Прасковья ждала Женю дома. Дома, где они жили вместе уже несколько лет. Лет, которые Прасковья потратила на эту бессмысленную возню. Возню, которая, как думала Прасковья, гарантирует ей любовь, счастье и хоть какую-то определенность. Определенность же не любила Прасковью, как Женю не любили понятность, структура и порядок. Порядок теперь казался ей недостижимым – мутным, заляпанным стаканом с кружочками чая или кофе на внутренних стенках – грязным. Грязными были и мысли Прасковьи. Прасковья думала, как бы лучше разойтись с Женей, который напоминал ей всем своим поведением нежаркое, никакое, не похожее на себя лето.

Прасковья тоже любила ругаться на хаос и погоду матом. Матом таким, который Жене даже не снился. Снился ему обычно Ленин. Ленин с Ленинского района во сне бежал в Ленина с района Орджоникидзе, потом этот двойной Ленин бежал в Ленина Чкаловского района, тройной Ленин бежал в Ленина Октябрьского района, Ленин-Л-О-Ч-О бежал в Ленина Кировского района, и Ленин-Л-О-Ч-О-К бежал в Ленина Железнодорожного района, Ленин-Л-О-Ч-О-К-Ж бежал в Ленина Верхнего района – и в конце концов Ленин Л-О-Ч-О-К-Ж-В со всей дури влетал в Ленина, стоявшего в центре, на площади. Площадь моментально превращалась в маленькую тарелку, потому что на ней стоял огромный ЛЕНИН. Ленин-гибрид, таящий в своей медной груди всю мощь коммунизма. Коммунизма, который Женя не увидел в Советском Союзе. Союз рухнул, а Ленин стоял прямо посреди площади и глядел на Женю с насмешкой. Насмешка в конце концов уходила с лица Ленина, и он кидал свою кепку, которую держал в левой руке, прямо на Женю. Женю кепка придавливала, как дождь в конце августа придавливает лето.

Этот сон мучил Женю давно. Давно предвещал ему какую-то катастрофу. Катастрофу, которую он чувствовал всем своим желудком. Желудок Жени был чувствительнее сердца. Сердце больше напоминало желудок – поглощало еду и поддерживало жизнь. Жизнь же настоящая билась в желудке, который сотрясался, отбивая пульс. Пульс в районе живота тоже мучил Женю, как будто говоря, что всё вообще с ним не так, как должно быть. Быть – или не быть с Прасковьей, думал Женя. Женя решал быть. Быть очень быстро превращалось в не быть, как только он встречался с ней глазами, горевшими, как сорокаградусное лето.

Она ждала его на пороге дома, готовая выплеснуть с невыносимой решимостью то, что придумала. Придумала же она то, что им нужно разойтись, разъехаться, больше никогда не возвращаться друг к другу под нелепыми предлогами нехватки телесной близости, потому что цели у них вообще-то разные, противоположные, несовместимые. Несовместимые даже на уровне разговоров, которые умирали, как только рождались. Рождались же они в основном в ней. В ней! В ней! В ней! В ней рождались, а в нем умирали. Умирали, как никогда не запланированные дети. Дети, которые могли бы стать продолжением разговора. Разговора, который затеял Женя, не состоялось. Состоялась только катастрофа, которую предвещал сон с Лениным, соединенным из всех девяти Ленинов города, как три месяца – июнь, июль и август – соединяются в лето.

Как только Женя занес кинжал слова «не быть», а Прасковья приготовилась говорить то, что придумала, река, сдерживаемая каменными спусками, окончательно разнервничалась и вышла. Вышла из своих берегов, разломила каменные спуски, закричала Женино – СУКА – нет, не шепотом – СУКА – и понеслась через площадь, разделенную между Лениным и Пушкиным, в город. Город, который своим историческим хрупким телом упирался в реку. Реку, которая снесла Пушкина. Пушкин, который потерял свою голову. Голова Пушкина поплыла в бурном потоке, разбухла от воды и врезалась в дом, где Прасковья и Женя почти решили больше никогда не видеться. Видеться придется, как бы шепнула голова Пушкина и тихонько, но настойчиво втолкнула Женю, стоявшего на пороге, внутрь дома, и заслонила собой проход. Проход был загорожен, и это была катастрофа. Катастрофа масштабнее, чем та, которая случилась со всем городом. Городом затопленным, как дождливое лето.

Женя обернулся и увидел в дверном проеме неестественно разбухший нос Пушкина. Пушкина, которого он уважал. Уважал долго, но теперь возненавидел. Возненавидел он и реку, и осень, и Ленина, и памятники, которые делают не пойми из чего, и закричал – СУКА – нет, не шепотом – СУКА. Сука обернулась Прасковьей. Прасковья закричала – ТАКИХ МАТЕРНЫХ СЛОВ ЖЕНЯ (И АВТОР) НЕ ЗНАЕТ – нет, не шепотом – ТАКИХ МАТЕРНЫХ СЛОВ ЖЕНЯ (И АВТОР) НЕ ЗНАЕТ. Знает только Прасковья. Прасковья, не любимая Женей. Женя, не любимый Прасковьей, как не любимое Пушкиным лето.

Город стоял под водой до зимы. Зима успокоила реку, и та заползла в свои берега, замерев подо льдом. Льдом же покрылась заслонившая вход в дом Прасковьи и Жени голова Пушкина. Пушкинская голова растаяла только к лету, расслоилась, и на пороге дома Жени и Прасковьи появился...